Comme ses voisins d’Égypte, de Mésopotamie et de Canaan, Israël a, dès ses origines, pratiqué la poésie lyrique sous toutes ses formes. Certaines pièces sont enchâssées dans les livres historiques, depuis le Cantique de Moïse, Ex 15, le Chant du Puits, Nb 21.17-18, l’hymne de victoire de Débora, Jg 5, l’élégie de David sur Saül et Jonathan, 2 S 1, etc., jusqu’aux éloges de Judas et de Simon Maccabée, 1 M 3.3-9 et 14.4-15, en attendant les cantiques de Marie, Zacharie et Syméon dans le Nouveau Testament. De nombreux passages des livres prophétiques appartiennent aux mêmes genres littéraires. D’anciens recueils existaient, dont il ne reste que le nom et quelques bribes, le livre des Guerres de Yahvé, Nb 21.14, et le livre du Juste, Jos 10.13 ; 2 S 1.18. Mais le trésor de la lyrique religieuse d’Israël nous est conservé par le Psautier.

Le Psautier (du grec Psaltèrion, proprement le nom de l’instrument à cordes qui accompagnait les chants, les psaumes) est la collection des cent cinquante psaumes. Du Ps 10 au Ps 148, la numérotation de la Bible hébraïque (qui est suivie ici) est en avance d’une unité sur celle de la Bible grecque et de la Vulgate, qui réunissent les Ps 9 et 10 et les Ps 114 et 115 mais coupent en deux le Ps 116 et le Ps 147.

En hébreu, le Psautier s’appelle Tehillim, « Hymnes », mais le nom ne convient exactement qu’à un certain nombre de psaumes. En fait, dans les titres qui surmontent la plupart des psaumes, le nom d’hymne n’est donné qu’au Ps 145. Le titre le plus fréquent est mizmor, qui suppose un accompagnement musical et que notre mot « psaume » rend très bien. Certains de ces « psaumes » sont appelés aussi des « cantiques », et le même terme, employé seul, introduit chaque pièce du recueil « Cantiques des Montées », Ps 120-134. D’autres désignations sont plus rares et parfois difficiles à interpréter.

Une meilleure classification est obtenue par l’étude des formes littéraires et, de ce point de vue stylistique, on distingue trois grands genres : les hymnes, les supplications et les actions de grâces. Cette division n’est pas exhaustive, car il y a des formes secondaires ou aberrantes ou mixtes, et elle ne correspond pas toujours à un groupement des psaumes qu’on ferait d’après leurs sujets ou leurs intentions.

1. Les hymnes. Ainsi les Ps 8, 19, 29, 33, 46-48, 76, 84, 87, 93, 96-100, 103-106, 113, 114, 117, 122, 135, 136, 145-150. Leur composition est assez constante. Chacun débute par une exhortation à louer Dieu. Le corps de l’hymne détaille les motifs de cette louange, les prodiges accomplis par Dieu dans la nature, spécialement son œuvre créatrice, et dans l’histoire, particulièrement le salut accordé à son peuple. La conclusion reprend la formule d’introduction ou exprime une prière.

Dans cet ensemble, on peut isoler, d’après leur sujet, deux groupes de psaumes. Les Cantiques de Sion, Ps 46, 48, 76, 87, exaltent, avec une note marquée d’eschatologie, la Ville sainte, séjour du Très-Haut et but des pèlerinages, cf. Ps 84 et 122. Les Psaumes du Règne de Dieu, spécialement Ps 47, 93, 96-98, célèbrent, dans un style qui rappelle les prophètes, le règne universel de Yahvé. Parce qu’ils utilisent le vocabulaire et les images de l’accession des rois humains à leur trône, on a voulu les rattacher à une fête de l’intronisation de Yahvé, qui se serait célébrée annuellement en Israël, comme on faisait en Babylone pour Marduk. Mais l’existence d’une telle fête en Israël est une hypothèse mal assurée.

2. Les supplications, ou psaumes de souffrance, ou lamentations. À la différence des hymnes, les supplications ne chantent pas les gloires de Dieu mais s’adressent à lui. Généralement, elles commencent par une invocation, qui se double d’un appel au secours, d’une prière ou d’une expression de confiance. Dans le corps du psaume, on cherche à émouvoir Dieu en lui dépeignant la triste situation des suppliants, avec des métaphores qui sont des clichés et permettent rarement de déterminer les circonstances historiques ou concrètes de la prière : on parle des eaux de l’abîme, des pièges de la mort ou du shéol, d’ennemis ou de bêtes (chiens, lions, taureaux) qui menacent ou déchirent, des os qui se dessèchent ou se brisent, du cœur qui palpite et s’épouvante. Il y a des protestations d’innocence, Ps 7, 17, 26, et des confessions de péchés comme le Miserere, Ps 51, et d’autres psaumes de pénitence. On rappelle à Dieu ses bienfaits anciens ou on lui reproche de paraître oublieux ou absent, ainsi Ps 9-10, 22, 44. Mais on affirme aussi la confiance qu’on garde en lui, Ps 3, 5, 42-43, 55-57, 63, 130, etc., et parfois le psaume de demande n’est qu’un long appel confiant, Ps 4, 11, 16, 23, 62, 91, 121, 125, 131. Souvent, la supplication s’achève, et d’une manière parfois abrupte, par la certitude que la prière est exaucée et par une action de grâces, ainsi les Ps 6, 22, 69, 140.

Ces supplications peuvent être collectives ou individuelles.

a) Supplications collectives, ainsi Ps 12, 44, 60, 74, 79, 80, 83, 85, 106, 123, 129, 137. L’occasion en est un désastre national, défaite ou destruction, ou une indigence commune ; on demande alors le salut et la restauration du peuple. Les Ps 74 et 137, au moins, reflètent, comme le recueil des Lamentations attribuées à Jérémie, les suites de la ruine de Jérusalem en 587 ; le Ps 85 exprime les sentiments des rapatriés. Le Ps 106 est une confession générale des fautes de la nation.

b) Supplications individuelles, ainsi Ps 3, 5-7, 13, 17, 22, 25, 26, 28, 31, 35, 38, 42-43, 51, 54-57, 59, 63, 64, 69-71, 77, 86, 102, 120, 130, 140-143. Ces prières sont particulièrement nombreuses et leur contenu est très varié : outre les périls de mort, les persécutions, l’exil et la vieillesse, les maux dont elles demandent la délivrance sont spécialement la maladie, la calomnie et le péché. Les ennemis, « ceux qui font le mal », desquels on se plaint ou contre lesquels on s’emporte, sont mal définis. En tout cas, ils ne sont pas, comme certains l’ont pensé, des jeteurs de sorts dont ces psaumes combattraient les maléfices. Ces poèmes ne sont pas, comme on le soutenait naguère, l’expression au singulier du « moi » collectif. Ils ne peuvent même pas, comme on l’a proposé récemment, être mis tous dans la bouche du roi parlant au nom de son peuple. Ces prières sont trop individuelles de ton, d’une part, et elles sont trop dépourvues d’allusions à la personne et à la condition royales, d’autre part, pour que ces théories soient vraisemblables. Il est sans doute vrai que plusieurs ont été adaptées et utilisées comme lamentations nationales, ainsi Ps 22, 28, 59, 69, 71, 102, vrai aussi qu’il y a des psaumes royaux, dont nous reparlerons, vrai enfin que ces prières sont finalement entrées toutes dans l’usage commun (ce que signifie leur inclusion dans le Psautier), mais il reste qu’elles ont été composées pour tel individu, ou par tel individu, dans un besoin particulier. Elles sont des cris de l’âme et les expressions d’une foi personnelle. Car elles ne sont jamais des lamentations pures, elles sont des appels confiants à Dieu dans la détresse.

3. Les actions de grâces. On a vu que les supplications pouvaient s’achever par un remerciement à Dieu qui exauce la prière. Ce remerciement peut devenir l’essentiel du poème dans les psaumes d’action de grâces, qui sont assez peu nombreux, ainsi Ps 18, 21, 30, 33, 34, 40, 65-68, 92, 116, 118, 124, 129, 138, 144. Ils sont rarement collectifs : le peuple y rend grâces pour la délivrance d’un péril, pour l’abondance des récoltes, pour les bienfaits accordés au roi. Ils sont plus souvent individuels : des particuliers, après le rappel des maux endurés et de la prière exaucée, expriment leur reconnaissance et exhortent les fidèles à louer Dieu avec eux. Cette dernière partie est souvent l’occasion d’introduire des thèmes didactiques. La structure littéraire des psaumes d’action de grâces est proche de celle des hymnes.

4. Genres aberrants et mélanges de genres. La frontière entre les genres précédemment décrits est indécise et il arrive fréquemment qu’ils se mélangent. Il y a, par exemple, des lamentations qui succèdent à une prière confiante, Ps 27, 31, ou qui sont suivies d’un chant d’action de grâces, Ps 28, 57. Le Ps 89 commence comme un hymne, se continue par un oracle et se termine par une lamentation. Le long Ps 119 est un hymne à la Loi, mais il est aussi une lamentation individuelle et il expose une doctrine de Sagesse. Car bien des éléments, en eux-mêmes étrangers à la lyrique, se sont introduits dans le Psautier. On vient de faire allusion aux thèmes de Sagesse et l’on avait déjà dit qu’ils se rencontrent dans certains psaumes d’action de grâces. Ils peuvent prendre parfois tant de place qu’on parle, assez improprement, de Psaumes didactiques. De fait, les Ps 1, 112 et 127 sont de pures compositions sapientielles. Mais d’autres retiennent certains caractères des genres lyriques : le Ps 25 s’apparente aux lamentations, les Ps 32, 37, 73 aux actions de grâces, etc.

D’autres psaumes ont accueilli des oracles, ou ne sont que des oracles développés, ainsi Ps 2, 50, 75, 81, 82, 85, 95, 110. On les a expliqués récemment comme de véritables oracles rendus par des prêtres ou des prophètes pendant les cérémonies du Temple. Une autre opinion continue de n’y voir qu’un usage du style prophétique, sans liaison réelle avec le culte. La question est débattue, mais il faut reconnaître, d’une part, que les rapports entre le Psautier et la littérature prophétique dépassent les oracles et s’étendent à de nombreux thèmes, comme les théophanies, les images de la coupe, du feu, du creuset, etc., et, d’autre part, que des liens indéniables rattachent le Psautier au culte du Temple ; nous allons y revenir.

Il y a, semés dans le Psautier et appartenant à différents genres, un certain nombre de chants « royaux ». Il y a des oracles en faveur du roi, Ps 2 et 110, des prières pour le roi, Ps 20, 61, 72, une action de grâces pour le roi, Ps 21, des prières du roi, Ps 18, 28, 63, 101, un chant royal de procession, Ps 132, un hymne royal, Ps 144, même un épithalame pour un mariage princier, Ps 45. Ce seraient des poèmes anciens, datant de l’époque monarchique et reflétant le langage et le cérémonial de la cour. Ils viseraient un roi de leur époque et les Ps 2, 72, 110 peuvent avoir été des psaumes d’intronisation. Le roi est dit fils adoptif de Dieu, son règne sera sans fin, sa puissance s’étendra jusqu’aux extrémités de la terre ; il fera triompher la paix et la justice, il sera le sauveur de son peuple. Ces expressions peuvent paraître extravagantes, mais elles ne dépassent pas ce que les peuples voisins disaient de leur souverain et ce qu’Israël espérait du sien.

Mais, en Israël, le roi reçoit l’onction, qui fait de lui le vassal de Yahvé et son lieutenant sur terre. Il est l’Oint de Yahvé, en hébreu le « Messie », et ce rapport religieux établi avec Dieu spécifie la conception israélite et la différencie de celles d’Égypte ou de Mésopotamie, malgré l’usage d’une phraséologie commune. Le « messianisme royal », qui débute avec la prophétie de Natân, 2 S7, s’exprime dans les commentaires qu’en donnent les Ps 89 et 132 et spécialement dans les Ps 2, 72, 110. Ils entretenaient le peuple dans l’espérance en les promesses faites à la dynastie de David. Si l’on définit le messianisme comme l’attente d’un roi futur, d’un dernier roi qui apporterait le salut définitif et qui instaurerait le règne de Dieu sur terre, aucun de ces psaumes n’est proprement « messianique ». Mais certains de ces anciens chants royaux, restant utilisés après la chute de la monarchie et étant incorporés dans le Psautier, peut-être avec des retouches et des additions, ont nourri l’attente d’un Messie individuel, descendant de David. Cette espérance était vivante parmi les juifs à la veille du début de notre ère et les chrétiens ont vu sa réalisation dans le Christ (titre qui signifie Oint en grec comme Messie en hébreu). Le Ps 110 sera le texte du Psautier le plus souvent cité dans le Nouveau Testament. Le chant nuptial du Ps 45 en vint lui-même à exprimer l’union du Messie avec l’Israël nouveau, dans la ligne des allégories matrimoniales des prophètes, et il est appliqué au Christ par He 1.8. Dans la même perspective, le Nouveau Testament et la tradition chrétienne appliquent au Christ d’autres psaumes qui n’étaient pas des psaumes royaux mais qui exprimaient d’avance l’état et les sentiments du Messie, le Juste par excellence, ainsi les Ps 16 et 22, et certains passages de nombreux psaumes, en particulier des Ps 8, 35, 40, 41, 68, 69, 97, 102, 118, 119. De même, les psaumes du règne de Yahvé ont été rapportés au règne du Christ. Même si ces applications dépassent le sens littéral, elles restent légitimes parce que toutes les espérances qui animent le psautier ne se sont réalisées pleinement que par la venue sur terre du Fils de Dieu.

Le Psautier est le recueil des chants religieux d’Israël. Nous savons, d’autre part, que des chantres figuraient parmi le personnel du Temple et, bien que ceux-ci ne soient explicitement mentionnés qu’après l’Exil, il est certain qu’ils ont existé dès le début. On célébrait les fêtes de Yahvé avec des danses et des chœurs, Jg 21.19-21 ; 2 S 6.5, 16. D’après Am 5.23, les sacrifices s’accompagnaient de chants et, puisque le palais royal avait ses chantres sous David, d’après 2 S 19.36, et sous Ézéchias, d’après les Annales de Sennachérib, le Temple de Salomon a dû avoir les siens, comme tous les grands sanctuaires orientaux. De fait, des psaumes sont attribués à Asaph, aux fils de Coré, à Hémân et à Étân (ou Yedutûn), qui sont tous des chantres du Temple préexilique d’après les Chroniques. La tradition, qui rapporte à David beaucoup de psaumes, fait aussi remonter à lui l’organisation du culte, y compris les chantres, 1 Ch 25, et rejoint les textes anciens qui le montrent dansant et chantant devant Yahvé, 2 S 6.5, 16.

Beaucoup de psaumes portent des indications musicales ou liturgiques. Certains se réfèrent, dans leur texte, à un rite qui s’accomplit conjointement, Ps 20, 26, 27, 66, 81, 107, 116, 134, 135. Ceux-là et d’autres, Ps 48, 65, 95, 96, 118, étaient évidemment récités dans l’enceinte du Temple. Les « Cantiques des Montées » Ps 120-134, comme le Ps 84, étaient des chants de pèlerinage au sanctuaire. Ces exemples, choisis parmi les plus clairs, suffisent à montrer que de nombreux psaumes, même des psaumes individuels, ont été composés pour le service du Temple. D’autres, s’ils n’avaient pas premièrement cette destination, y ont été au moins adaptés, par exemple par l’ajout de bénédictions, Ps 125, 128, 129.

Le rapport des psaumes avec le culte et le caractère liturgique du Psautier pris dans son ensemble sont donc des choses indéniables. Mais les renseignements nous manquent généralement pour déterminer la cérémonie ou la fête au cours desquelles tels psaumes étaient utilisés. Le titre hébreu du Ps 92 le destine au jour du sabbat, les titres grecs des Ps 24, 48, 93, 94 les répartissent sur d’autres jours de la semaine. Le Ps 30 servait à la fête de la Dédicace, d’après l’hébreu, et le Ps 29 était chanté à la fête des Tentes, d’après le grec. Ces indications ne sont peut-être pas primitives mais, comme les affectations détaillées qui furent faites à l’époque juive, elles témoignent que le Psautier fut le livre de chant du Temple et de la Synagogue avant de devenir celui de l’Église chrétienne.

Les titres rapportent 73 psaumes à David, 12 à Asaph, 11 aux fils de Coré, et des psaumes isolés à Hémân, Étân (ou Yedutûn), Moïse et Salomon. 35 psaumes sont sans attribution. Les titres de la version grecque ne coïncident pas toujours avec l’hébreu et ils attribuent 82 Psaumes à David. La version syriaque est encore plus différente.

Ces titres ne voulaient peut-être pas, à l’origine, désigner les auteurs de ces psaumes. La formule hébraïque qui est employée établit seulement une certaine relation du psaume avec le personnage nommé, soit à cause de la convenance du sujet soit parce que ce psaume appartenait à un recueil mis sous son nom. Les psaumes « aux fils de Coré » appartenaient au répertoire de cette famille de chantres, comme les nombreux psaumes « au maître de chœur », Ps 4, 5, 6, 8, etc., étaient des morceaux qu’exécutait la maîtrise du Temple. Il y avait de même un recueil d’Asaph et un recueil davidique. Mais on en vint très vite à voir, dans ces étiquettes de provenance, des indications d’auteur, et certains psaumes « à David » reçurent un sous-titre précisant la circonstance de la vie du roi où le poème fut composé, Ps 3, 7, 18, 34, 51, 52, 54, etc. Finalement, la tradition a vu en David l’auteur, non seulement de tous les psaumes qui portent son nom, mais de tout le Psautier.

Ces interprétations abusives ne doivent pas faire négliger un témoignage important et ancien qu’apportent les titres des psaumes. Il est raisonnable d’admettre que les recueils d’Asaph et des fils de Coré ont été composés par des chantres du Temple. Semblablement, le recueil davidique doit, de quelque manière, se rattacher au grand roi. Considérant ce que les livres historiques rapportent de son talent de musicien, 1 S 16.16-18 ; cf. Am 6.5, et de poète, 2 S 1.19, 27 ; 3.33-34, de son goût pour le culte, 2 S 6.5, 15-16, on reconnaîtra qu’il doit y avoir dans le Psautier des pièces qui ont David pour auteur. De fait, le Ps 18 reproduit dans une autre recension un poème attribué à David par 2 S 22. Tous les psaumes du recueil davidique ne sont pas de lui, sans doute, mais ce recueil n’a pu se former qu’à partir d’un noyau authentique. Seulement, il est difficile de préciser davantage. On a vu que les titres donnés par l’hébreu n’étaient pas déterminants et les écrivains du Nouveau Testament, en citant tel ou tel psaume sous le nom de David, se conforment à l’opinion de leur temps. Ces témoignages, cependant, ne doivent pas être rejetés entièrement, et il faudra toujours garder à David « chantre des cantiques d’Israël », 2 S 23.1, un rôle essentiel aux origines de la lyrique religieuse du peuple élu.

L’impulsion donnée par lui a continué et le Psautier résume plusieurs siècles d’activité poétique. Après avoir rejeté jusqu’au retour de l’Exil et quelquefois très tard presque tous les Psaumes, la critique revient maintenant à des vues plus sages. Un assez grand nombre de Psaumes remonteraient à l’époque monarchique, en particulier les psaumes « royaux », mais leur contenu est trop général pour qu’on puisse faire autre chose que des hypothèses sur leur date précise. En revanche, les psaumes du Règne de Yahvé, chargés de réminiscences d’autres psaumes et de la seconde partie d’Isaïe, ont été composés pendant l’Exil ; de même, évidemment, les psaumes qui, comme le Ps 137, parlent de la ruine de Jérusalem et de la déportation. Le Retour est chanté dans le Ps 126. La période qui suivit paraît avoir été féconde en compositions psalmiques : c’est le moment où le culte s’épanouit dans le Temple restauré, où les chantres montent en dignité et sont assimilés aux lévites, où également les sages empruntent le genre psalmique pour diffuser leurs enseignements, ainsi fera Ben Sira. Faut-il descendre plus bas que l’époque perse et reconnaître des psaumes maccabéens ? La question se pose surtout pour les Ps 44, 74, 79, 83, mais les arguments proposés ne suffisent pas pour rendre vraisemblable une date aussi basse.

Le Psautier que nous possédons est le terme de cette longue activité. Il exista d’abord des collections partielles. Le Ps 72 (que son titre attribue d’ailleurs à Salomon) se termine par la note : « Fin des prières de David », bien qu’il y ait des psaumes non davidiques avant lui et d’autres psaumes davidiques après lui. Il y a, de fait, deux premiers groupes davidiques, les Ps 3-41 et 51-72, attribués individuellement à David, sauf le dernier (Salomon) et trois psaumes anonymes. D’autres recueils analogues ont dû exister d’abord à part : le psautier d’Asaph, Ps 50 et 73-83, celui des fils de Coré, Ps 42-49 et 84, 85, 87, 88, celui des Montées, Ps 120-134, celui du Hallel, Ps 105-107, 111-118, 135, 136, 146-150. La cœxistence de plusieurs recueils est prouvée par les psaumes qui se répètent, à des variantes près, ainsi les Ps 14 et 53 ; 40.14-18 et 70 ; 57.8-12 60.7-14 et 108.

Le travail des collecteurs se marque aussi par l’usage des noms divins : « Yahvé » est employé d’une manière presque exclusive dans les Ps 1-41 (premier groupe davidique), « Élohim » le remplace dans les Ps 42-89 (qui comportent le second groupe davidique, une partie des psaumes des fils de Coré, le psautier d’Asaph), toute la suite, Ps 90-150, est « yahviste », à l’exception du Ps 108, qui combine les deux psaumes « élohistes » 57 et 60. Ce second ensemble « yahviste », où beaucoup de psaumes sont anonymes, où abondent les répétitions et les emprunts, doit être le plus récent du Psautier, ce qui ne préjuge pas de la date de chaque psaume.

Finalement, le Psautier fut divisé, sans doute à l’imitation du Pentateuque, en cinq livres qui furent séparés par de courtes doxologies : Ps 41.14 ; 72.18-20 ; 89.52 ; 106.48. Le Ps 150 sert de longue doxologie finale, tandis que le Ps 1 est comme une préface mise à l’ensemble.

Cette forme canonique du Psautier ne s’est définitivement imposée que très tard et elle eut des concurrents. Le Psautier grec compte 151 Psaumes, l’ancienne version syriaque en compte 155. Les découvertes de la mer Morte ont restitué l’original hébreu du Ps 151 du grec, en fait deux psaumes combinés, et les deux derniers psaumes syriaques, et elles ont fait connaître trois nouvelles compositions poétiques, insérées dans des manuscrits du Psautier où, par ailleurs, les Psaumes ne se suivent pas toujours dans l’ordre canonique. Le Psautier est donc resté une collection ouverte jusqu’au début de notre ère, au moins dans certains milieux.

Il suffit de peu de mots, tant la richesse religieuse des psaumes est évidente. Ils ont été les prières de l’Ancien Testament, où Dieu a lui-même inspiré les sentiments que ses enfants doivent avoir à son égard et les paroles dont ils doivent se servir en s’adressant à lui. Ils ont été récités par Notre Seigneur et la Vierge, par les Apôtres et les premiers martyrs. L’Église chrétienne en a fait, sans changement, sa prière officielle. Sans changement ces cris de louange, de supplication ou d’action de grâces, arrachés aux psalmistes dans les circonstances de leur époque et de leur expérience personnelle, ont un son universel, car ils expriment l’attitude que tout homme doit avoir en face de Dieu. Sans changement dans les mots, mais avec un considérable enrichissement du sens : dans l’Alliance Nouvelle, le fidèle loue et remercie Dieu qui lui a révélé le secret de sa vie intime, qui l’a racheté par le sang de son Fils, qui lui a infusé son Esprit, et, dans la récitation liturgique, chaque psaume s’achève par la doxologie trinitaire du Gloire au Père, au Fils et au Saint-Esprit. Les supplications anciennes deviennent plus ardentes depuis que la Cène, la Croix et la Résurrection ont appris à l’homme l’amour infini de Dieu, l’universalité et la gravité du péché, la gloire promise aux justes. Les espérances chantées par les psalmistes se réalisent, le Messie est venu, il règne, et toutes les nations sont appelées à le louer.

Автором третьего Евангелия церковное предание называет Луку, «возлюбленного врача» (Кол 4:14, 2 Тим 4:11, Флм 24). Перейдя из язычества в христианство, Лука стал одним из самых ревностных подвижников его; он часто сопровождал апостола Павла в его нелегких миссионерских странствиях. Свое Евангелие Лука писал для образованного грека Феофила, чтобы показать тому, Кем на самом деле был Иисус, и что Он сделал для людей. Движимый этим стремлением, Лука отнесся к своему делу с особой тщательностью. Он постарался расспросить как можно большее число свидетелей жизни и деяний Христа на земле и собрать вместе все возможные письменные упоминания о Нем. Всё, что ему стало известно, Лука изложил в своем Евангелии, написанном в Кесарии или, как думают некоторые ученые, в Риме между 60 и 65 гг. по Р.Х. В самом начале книги евангелист подробно рассказывает о служении Иоанна Крестителя и о событиях, связанных с рождением Иисуса Христа. Лука упоминает многие подробности из жизни Спасителя, которые не встречаются в других Евангелиях, и соотносит их с историческими событиями того времени. Тем самым он показывает, что свершившееся по Божественному промыслу Боговоплощение имело свое место и свое время в истории человечества. Весть об этом была обращена не только к людям из непосредственного окружения Иисуса, но и ко всему миру.

Лука является автором и еще одной книги Нового Завета, «Деяния апостолов».

Третье издание «Нового Завета и Псалтыри в современном русском переводе» было приготовлено к печати Институтом перевода Библии в Заокском по предложению Украинского Библейского Общества. Сознавая свою ответственность за аккуратность перевода и его литературные достоинства, сотрудники Института использовали возможность нового издания этой Книги для того, чтобы внести уточнения и, где это потребовалось, исправления в свой прежний многолетний труд. И хотя в этой работе приходилось помнить о сроках, максимальные усилия были приложены для достижения стоящей перед Институтом задачи: донести до читателей священный текст, насколько это возможно в переводе, тщательно выверенным, без искажений и потерь.

Как в прежних изданиях, так и в настоящем наш коллектив переводчиков стремился сохранить и продолжить то наилучшее, что было достигнуто усилиями библейских обществ мира в деле перевода Священного Писания. Стремясь сделать свой перевод доступным и понятным, мы, однако, по-прежнему противостояли искушению использовать грубые и вульгарные слова и фразы – ту лексику, которая обычно появляется во времена социальных потрясений – революций и смут. Мы пытались передать Весть Писания словами общепринятыми, устоявшимися и в таких выражениях, которые продолжали бы добрые традиции старых (теперь уже малодоступных) переводов Библии на родной язык наших соотечественников.

В традиционном иудаизме и христианстве Библия – не только исторический документ, который следует беречь, не только литературный памятник, которым можно любоваться и восхищаться. Книга эта была и остается уникальнейшим посланием о предложенном Богом разрешении человеческих проблем на земле, о жизни и учении Иисуса Христа, открывшего человечеству путь в непрекращающуюся жизнь мира, святости, добра и любви. Весть об этом должна прозвучать для наших современников в прямо обращенных к ним словах, на языке простом и близком их восприятию. Переводчики этого издания Нового Завета и Псалтыри совершили свой труд с молитвой и надеждой на то, что эти священные книги в их переводе будут продолжать поддерживать духовную жизнь читателей любого возраста, помогая им понимать боговдохновенное Слово и верой откликаться на него.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Прошло неполных два года с тех пор, как «Новый Завет в современном русском переводе» был издан на Можайском полиграфическом комбинате по заказу Просветительного фонда «Диалог». Это издание было подготовлено Институтом  перевода Библии в Заокском. Тепло и с одобрением приняли его читатели, любящие Слово Божие, читатели разных конфессий. Перевод с немалым интересом был встречен и теми, кто только знакомился с первоисточником христианского вероучения, наиболее известной частью Библии, Новым Заветом. Уже через несколько месяцев после выхода в свет «Нового Завета в современном русском переводе» весь тираж разошелся, а заказы на издание продолжали поступать. Поощренный этим, Институт перевода Библии в Заокском, главной целью которого было и остается содействовать приобщению соотечественников к Священному Писанию, стал готовить второе издание этой Книги. Конечно, при этом мы не могли не думать о том, что подготовленный Институтом перевод Нового Завета, как и всякий иной перевод Библии, нуждался в проверке и обсуждении с читателями, с этого и начались наши приготовления к новому изданию.

После первого издания в Институт наряду с многочисленными положительными отзывами поступили ценные конструктивные  предложения от внимательных читателей, в том числе и от богословов и лингвистов, которые побудили нас сделать второе издание, по возможности, более популярным, естественно, не в ущерб аккуратности перевода. При этом мы пытались решить такие задачи, как: тщательный пересмотр прежде сделанного нами перевода; улучшения, где в том была необходимость, стилистического плана и удобное для чтения оформление текста. Поэтому в новом издании, по сравнению с прежним, значительно меньше сносок (удалены сноски, имевшие не столько практическое, сколько теоретическое значение). Прежнее буквенное обозначение сносок в тексте заменено звездочкой к тому слову (выражению), к которому в нижней части страницы дается примечание.

В этом издании, в дополнение к книгам Нового Завета, Институт перевода Библии издает свой новый перевод Псалтыри – той самой книги Ветхого Завета, которую так любил читать и на которую часто ссылался во время Своей жизни на земле наш Господь Иисус Христос. На протяжении веков тысячи и тысячи христиан, как, впрочем, и иудеев, считали Псалтырь сердцем Библии, находя для себя в этой Книги источник радости, утешения и духовного озарения.

Перевод Псалтыри сделан со стандартного научного издания Biblia Hebraica Stuttgartensia (Stuttgart, 1990). В подготовке перевода принимали участие А.В. Болотников, И.В. Лобанов, М.В. Опияр, О.В. Павлова, С.А. Ромашко, В.В. Сергеев.

Институт перевода Библии предлагает вниманию самого широкого круга читателей «Новый Завет и Псалтырь в современном русском переводе» с должным смирением и вместе с тем с уверенностью, что у Бога есть еще новый свет и истина, готовые озарить читающего Его святые слова. Мы молимся о том, чтобы при благословении Господнем настоящий перевод послужил средством к достижению этой цели.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Встреча с любым новым переводом книг Священного Писания рождает у всякого серьезного читателя закономерный вопрос о его необходимости, оправданности и столь же естественное желание понять, чего можно ждать от новых переводчиков. Этим обстоятельством продиктованы нижеследующие вступительные строки.

Явление в наш мир Христа ознаменовало начало новой эры в жизни человечества. Бог вошел в историю и установил глубоко личные отношения с каждым из нас, с очевидной ясностью показав, что Он – на нашей стороне и делает всё возможное, чтобы спасти нас от зла и погибели. Всё это явило себя в жизни, смерти и воскресении Иисуса. Миру дано было в Нем предельно возможное откровение Бога о Себе и о человеке. Это откровение потрясает своим величием: Тот, Кто виделся людям простым плотником, кончившим дни свои на позорном кресте, – сотворил весь мир. Жизнь Его началась не в Вифлееме. Нет, Он – «Тот, Кто был, Кто есть, Кто грядет». Такое трудно себе представить.

И всё же самые разные люди неуклонно приходили к вере в это. Они открывали для себя, что Иисус – это Бог, который жил среди них и для них. Вскоре люди новой веры стали осознавать и то, что Он живет и в них самих и что у Него есть ответ на все их нужды и чаяния. Это означало, что они обретают новое видение мира, самих себя и своего будущего, новый, неведомый им прежде опыт жизни.

Уверовавшие в Иисуса горели желанием делиться своей верой с другими, рассказывать о Нем всем на земле. Эти первые подвижники, среди которых были и прямые свидетели событий, облекали жизнеописание и учение Христа Иисуса в яркую, хорошо запоминающуюся форму. Ими были созданы Евангелия; кроме того, они писали письма (которые стали для нас «посланиями»), пели песни, творили молитвы и запечатлевали дарованное им Божественное откровение. Поверхностному наблюдателю могло показаться, что всё написанное о Христе Его первыми учениками и последователями никем и никак не было специально организовано: всё это рождалось более или менее произвольно. За какие-нибудь пятьдесят лет названные тексты составили целую Книгу, получившую впоследствии название «Новый Завет».

В процессе создания и чтения, собирания и организации записанных материалов первые христиане, испытавшие на себе великую спасительную силу этих священных рукописей, пришли к ясному выводу, что всеми их усилиями руководил, направляя их, Некто Могущественный и Всеведущий – Сам Святой Дух Божий. Они увидели, что в запечатленном ими не было ничего случайного, что все документы, составившие Новый Завет, находятся в глубокой внутренней взаимосвязи. Смело и решительно первые христиане могли называть и называли сложившийся свод «Словом Божьим».

Замечательной особенностью Нового Завета было то, что весь текст его написан на простом, разговорном греческом языке, который распространился в то время по всему Средиземноморью и стал языком международным. Однако в большинстве своем «на нем говорили люди, не привыкшие к нему с детства и поэтому не чувствовавшие по-настоящему греческих слов».  В их практике «это был язык без почвы, деловой, торговый, служебный язык». Указывая на такое положение вещей,  выдающийся христианский мыслитель и писатель XX века К.С. Льюис добавляет: «Шокирует ли это нас?.. Надеюсь, нет; иначе нас должно было шокировать и само Воплощение. Господь уничижил Себя, когда стал младенцем на руках у крестьянки и арестованным проповедником, и по тому же Божественному замыслу слово о Нем прозвучало на народном, будничном, бытовом языке». По этой самой причине ранние последователи Иисуса в своем свидетельстве о Нем, в своей проповеди и своих переводах Священного Писания стремились передать Благую Весть о Христе на простом, близком народу и понятном ему языке.

Счастливы народы, которые получили Священное Писание в достойном переводе с языков оригинала на доступный их пониманию родной язык. У них эту Книгу можно найти в каждой, даже самой бедной семье. Она стала у таких народов не только, собственно, молитвенным и благочестивым, душеспасительным чтением, но и той семейной книгой, которой озарялся весь их духовный мир. Так созидалась устойчивость общества, его нравственная сила и даже материальное благополучие.

Провидению угодно было, чтобы и Россия не осталась без Слова Божия. С великой благодарностью чтим мы, россияне, память Кирилла и Мефодия, давших нам Священное Писание на славянском языке. Храним мы и благоговейную память о тружениках, приобщивших нас к Слову Божию через так называемый Синодальный перевод, который и поныне остается у нас наиболее авторитетным и более всего известным. Дело здесь не столько в его филологических или литературных характеристиках, сколько в том, что он оставался с российскими христианами во все трудные времена XX столетия. Во многом именно благодаря ему христианская вера не была в России искоренена окончательно.

Синодальный перевод, однако, при всех его несомненных достоинствах не считается сегодня вполне удовлетворительным из-за известных своих (очевидных не только для специалистов) недостатков. Закономерные изменения, произошедшие в нашем языке за более чем столетие, и долгое отсутствие религиозного просвещения в нашей стране сделали эти недостатки резко ощутимыми. Лексика и синтаксис этого перевода перестали быть доступными непосредственному, так сказать, «стихийному» восприятию. Современный читатель во многих случаях не может уже обойтись без словарей в своих усилиях постичь смысл тех или иных формул перевода, увидевшего свет в 1876 году. Это обстоятельство отзывается, конечно же, рационалистическим «охлаждением» восприятия того текста, который, будучи по своей природе духоподъемным, должен быть не только уяснен, но и пережит всем существом благочестивого читателя.

Разумеется, сделать совершенный перевод Библии «на все времена», такой перевод, который оставался бы одинаково понятным и близким читателям бесконечной череды поколений, невозможно, что называется, по определению. И это не только потому, что неостановимо развитие языка, на котором мы говорим, но и потому еще, что с течением времени всё более усложняется и обогащается само проникновение в духовные сокровища великой Книги по мере открытия всё новых и новых подходов к ним. На это справедливо указывал протоиерей Александр Мень, видевший смысл и даже необходимость в росте числа переводов Библии. Он, в частности, писал: «Сегодня в мировой практике библейских переводов господствует плюрализм. Признавая, что любой перевод в той или иной степени является интерпретацией оригинала, переводчики используют самые разные приемы и языковые установки… Это позволяет читателям ощутить различные измерения и оттенки текста».

В русле именно такого понимания проблемы сочли возможным предпринять свою попытку внести посильный вклад в дело приобщения российского читателя к тексту Нового Завета и сотрудники Института перевода Библии, созданного в 1993 году в Заокском. Движимые высоким чувством ответственности за дело, которому они посвятили свои знания и силы, участники проекта выполнили настоящий перевод Нового Завета на русский язык с языка оригинала, взяв за основу получивший широкое признание современный критический текст оригинала (4-е дополненное издание Объединенных Библейских обществ, Штуттгарт, 1994). При этом, с одной стороны, была принята во внимание характерная для русской традиции ориентация на византийские источники, с другой – учитывались достижения современной текстологии.

Сотрудники Заокского переводческого центра не могли, естественно, не считаться в своей работе с зарубежным и отечественным опытом перевода Библии. В соответствии с принципами, которыми руководствуются библейские общества всего мира, перевод изначально замышлялся как свободный от конфессиональных пристрастий. В согласии с философией современных библейских обществ главнейшими требованиями к переводу были признаны верность оригиналу и сохранение формы библейского сообщения везде, где это возможно, при готовности ради точной передачи живого смысла поступаться буквой текста. При этом невозможно, конечно, было не пройти через те муки, которые совершенно неизбежны для всякого ответственного переводчика Священных Писаний. Ибо богодухновенность оригинала обязывала с благоговением относиться и к самой форме его. Вместе с тем в ходе работы переводчикам приходилось постоянно убеждаться в справедливости мысли великих русских писателей о том, что адекватным может считаться только тот перевод, который прежде всего верно передает смысл и динамику оригинала. Стремление сотрудников Института в Заокском быть как можно ближе к подлиннику совпадало с тем, что некогда сказал В.Г. Белинский: «Близость к подлиннику состоит в передании не буквы, а духа создания… Соответствующий образ, так же как и соответствующая фраза, состоят не всегда в видимой соответственности слов». Оглядка на иные современные переводы, передающие библейский текст с суровой буквальностью, заставляла вспоминать известное высказывание А.С. Пушкина: «Подстрочный перевод никогда не может быть верен».

Коллектив переводчиков Института на всех этапах работы отдавал себе отчет в том, что ни один реальный перевод не может в равной степени удовлетворить все многоразличные по своей природе требования разных читателей. Тем не менее переводчики стремились к результату, который мог бы, с одной стороны, удовлетворить тех, кто впервые обращается к Писанию, и с другой – устроить тех, кто, видя в Библии Слово Божие, занимается углубленным ее изучением.

В настоящем переводе, адресованном современному читателю, используются по преимуществу находящиеся в живом обращении слова, словосочетания и идиомы. Устаревшие и архаичные слова и выражения допускаются лишь в той мере, в какой они необходимы для передачи колорита повествования и для адекватного представления смысловых оттенков фразы. В то же время было найдено целесообразным воздерживаться от использования остросовременной, скоропреходящей лексики и такого же синтаксиса, дабы не нарушить той размеренности, естественной простоты и органичной величавости изложения, которые отличают метафизически несуетный текст Писания.

Библейская весть имеет решающее значение для спасения всякого человека и вообще для всей его христианской жизни. Эта Весть не является простым отчетом о фактах, событиях и прямолинейно назидательным изложением заповедей. Она способна тронуть человеческое сердце, побудить читателя и слушателя к сопереживанию, вызвать у них потребность в живом и искреннем покаянии. Переводчики Заокского видели свою задачу в том, чтобы передать такую силу библейского повествования.

В тех случаях, когда смысл отдельных слов или выражений в дошедших до нас списках книг Библии не поддается, несмотря на все усилия, определенному прочтению, читателю предлагается наиболее убедительное, на взгляд переводчиков, чтение.

В стремлении к ясности и стилистическому благообразию текста переводчики вводят в него, когда это диктуется контекстом, слова, которых в оригинале нет (они отмечаются курсивом).

В сносках читателю предлагаются альтернативные значения отдельных слов и фраз оригинала.

В помощь читателю главы библейского текста разделяются на отдельные смысловые отрывки, которые снабжаются набранными курсивом подзаголовками. Не являясь частью переводимого текста, подзаголовки не предназначаются для устного чтения Писания или для его истолкования. 

Завершив свой первый опыт перевода Библии на современный русский язык, сотрудники Института в Заокском намерены продолжать поиск наилучших подходов и решений в передаче текста оригинала. Поэтому все причастные к появлению состоявшегося перевода будут благодарны глубокоуважаемым читателям за всякую помощь, которую они найдут возможным оказать своими замечаниями, советами и пожеланиями, направленными на совершенствование предлагаемого ныне текста для последующих переизданий.

Сотрудники Института благодарны тем, кто во все годы работы над переводом Нового Завета помогал им своими молитвами и советами. Особенно должны быть отмечены здесь В.Г. Воздвиженский, С.Г. Микушкина, И.А. Орловская, С.А.Ромашко и В.В. Сергеев.

Чрезвычайно ценным было участие в осуществленном теперь проекте ряда западных коллег и друзей Института, в частности У. Айлса, Д.Р. Спенглера и доктора К.Г. Хаукинса.

Для меня лично великим благом было трудиться над публикуемым переводом вместе с посвятившими всецело себя этому делу высококвалифицированными сотрудниками, такими как А.В. Болотников, М.В. Борябина, И.В. Лобанов и некоторые другие.

Если проделанная коллективом Института работа поможет кому-то в познании Спасителя нашего, Господа Иисуса Христа, это и будет наивысшей наградой для всех, кто был причастен к данному переводу.

ПОЯСНЕНИЯ, УСЛОВНЫЕ ЗНАКИ И СОКРАЩЕНИЯ

Настоящий перевод Нового Завета выполнен с греческого текста, в основном по 4-му изданию «Греческого Нового Завета» (The Greek New Testament. 4th revision edition. Stuttgart, 1994). Перевод Псалтыри сделан с издания Biblia Hebraica Stuttgartensia (Stuttgart, 1990).

Русский текст настоящего перевода разбит на смысловые отрывки с подзаголовками. Набранные курсивом подзаголовки, не являясь частью текста, введены для того, чтобы читатель мог легче находить нужное место в предлагаемом переводе.

Малыми прописными буквами в Псалтыри слово «ГОСПОДЬ» пишется в тех случаях, когда этим словом передается имя Бога – Яхве, писавшееся по-еврейски четырьмя согласными буквами (тетраграмматон). Слово «Господь» в его обычном написании передает другое обращение (Адон или Адонай), употреблявшееся применительно и к Богу, и к людям в значении «Господин», друг. пер.: Владыка; см. в Словаре Господь .

В квадратные скобки заключаются слова, присутствие которых в тексте современная библеистика считает не вполне доказанным.

В двойные квадратные скобки заключаются слова, которые современная библеистика считает вставками в текст, сделанными в первые века.

Полужирным шрифтом выделены цитаты из книг Ветхого Завета. При этом поэтические отрывки располагаются в тексте с необходимыми отступами и разбивкой с тем, чтобы адекватно представить структуру отрывка. В примечании внизу страницы указывается адрес цитаты.

Курсивом выделены слова, фактически отсутствующие в оригинальном тексте, но включение которых представляется оправданным, так как они подразумеваются в развитии мысли автора и помогают уяснению смысла, заложенного в тексте.

Приподнятая над строкой звездочка после слова (фразы) указывает на примечание внизу страницы.

Отдельные подстрочные примечания приводятся со следующими условными сокращениями:

Букв. (буквально): формально точный перевод. Он дается в тех случаях, когда ради ясности и более полного раскрытия смысла в основном тексте приходится отступать от формально точной передачи. При этом читателю предоставляется возможность самому ближе подойти к оригинальному слову или словосочетанию и видеть мыслимые варианты перевода.

В знач. (в значении): приводится, когда слово, переведенное в тексте буквально, требует, по мнению переводчика, указания на особый смысловой оттенок его в данном контексте.

В некот. рукописях (в некоторых рукописях): используется при цитировании текстовых вариантов в греческих рукописях.

Греч. (греческое): используется в том случае, когда важно показать, какое именно греческое слово употреблено в оригинальном тексте. Слово дается в русской транскрипции.

Древн. пер. (древние переводы): используется, когда нужно показать, как то или иное место оригинала понималось древними переводами, основанными, возможно, на другом тексте оригинала.

Друг. возм. пер. (другой возможный перевод): приводится как еще один, хотя и возможный, но, по мнению переводчиков, менее обоснованный перевод.

Друг. чтение (другое чтение): приводится тогда, когда при иной расстановке знаков, обозначающих гласные звуки, или при иной последовательности букв возможно чтение, отличное от оригинального, но поддержанное другими древними переводами.

Евр. (еврейское): используется, когда важно показать, какое именно слово используется в оригинале. Часто его невозможно передать адекватно, без семантических потерь, на русский язык, поэтому многие современные переводы вводят это слово в транслитерации на родной язык.

Или: используется в случае, когда в примечании приводится другой, достаточно обоснованный перевод.

Некот. рукописи добавляют (некоторые рукописи добавляют): дается тогда, когда в ряде списков Нового Завета или Псалтыри, не включенных современными критическими изданиями в корпус текста, содержится дополнение к написанному, которое, чаще всего, входит в Синодальный перевод.

Некот. рукописи опускают (некоторые рукописи опускают): дается тогда, когда в ряде списков Нового Завета или Псалтыри, не включенных современными критическими изданиями в корпус текста, не содержится дополнения к написанному, однако в ряде случаев это дополнение входит в Синодальный перевод.

Масоретский текст: текст, принятый в качестве основного для перевода; сноска приводится, когда по ряду текстологических причин: значение слова неизвестно, текст оригинала испорчен – в переводе приходится отступать от буквальной передачи.

ТR (textus receptus) – издание греческого текста Нового Завета, подготовленное Эразмом Роттердамским в 1516 г. на основе списков последних веков существования Византийской империи. До XIX в. это издание служило базой ряда известных переводов.

LXX – Септуагинта, перевод Священного Писания (Ветхого Завета) на греческий язык, сделанный в III–II вв. до Р.Х. Ссылки на этот перевод даются по 27-му изданию Нестле-Аланда (Nestle-Aland. Novum Testamentum Graece. 27. revidierte Auflage 1993. Stuttgart).

ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

ВЕТХИЙ ЗАВЕТ (ВЗ)

Быт – Бытие
Исх – Исход
Лев – Левит
Числ – Числа
Втор – Второзаконие
Ис Нав – Книга Иисуса Навина
1 Цар – Первая книга Царств
2 Цар – Вторая книга Царств
3 Цар – Третья книга Царств
4 Цар – Четвертая книга Царств
1 Пар – Первая книга Паралипоменон
2 Пар – Вторая книга Паралипоменон
Иов – Книга Иова
Пс – Псалтырь
Притч – Книга Притчей Соломона
Эккл – Книга Экклезиаста, или проповедника (Екклесиаста)
Ис – Книга пророка Исайи
Иер – Книга пророка Иеремии
Плач – Книга Плач Иеремии
Иез – Книга пророка Иезекииля
Дан – Книга пророка Даниила
Ос – Книга пророка Осии
Иоиль – Книга пророка Иоиля
Ам – Книга пророка Амоса
Иона – Книга пророка Ионы
Мих – Книга пророка Михея
Наум – Книга пророка Наума
Авв – Книга пророка Аввакума
Агг – Книга пророка Аггея
Зах – Книга пророка Захарии
Мал – Книга пророка Малахии

НОВЫЙ ЗАВЕТ (НЗ)

Мф – Евангелие по Матфею (От Матфея святое благовествование)
Мк – Евангелие по Марку (От Марка святое благовествование)
Лк – Евангелие по Луке (От Луки святое благовествование)
Ин – Евангелие по Иоанну (От Иоанна святое благовествование)
Деян – Деяния апостолов
Рим – Послание к римлянам
1 Кор – Первое послание к коринфянам
2 Кор – Второе послание к коринфянам
Гал – Послание к галатам
Эф – Послание к эфесянам
Флп – Послание к филиппийцам
Кол – Послание к колоссянам
1 Фес – Первое послание к фессалоникийцам
2 Фес – Второе послание к фессалоникийцам
1 Тим – Первое послание к Тимофею
2 Тим – Второе послание к Тимофею
Тит – Послание к Титу
Евр – Послание к евреям
Иак – Послание Иакова
1 Петр – Первое послание Петра
2 Петр – Второе послание Петра
1 Ин – Первое послание Иоанна
Откр – Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис)

При ссылке не дается название книги, если указываемое место находится в пределах данной книги, глава не указывается, если дается ссылка на стих из этой же главы.

ПРОЧИЕ СОКРАЩЕНИЯ

ап. – апостол
арам. – арамейский
в. (вв.) – век (века)
г – грамм
г. (гг.) – год (годы)
гл. – глава
греч. – греческий (язык)
др. – древний
евр. – еврейский (язык)
км – километр
л – литр
м – метр
примеч. – примечание
Р.Х. – Рождество Христово
рим. – римский
Син. пер. – Синодальный перевод
см – сантиметр
см. – смотри
ст. – стих
ср. – сравни
т.е. – то есть
т. наз. – так называемый
ч. – час

Le mérite particulier du troisième évangile lui vient de la personnalité très attachante de son auteur, qui y transparaît sans cesse. Saint Luc est un écrivain de grand talent et une âme délicate. Il a mené son œuvre de façon originale, avec un souci d’information et d’ordre, 1.3. Ce n’est pas à dire qu’il ait pu donner aux matériaux reçus de la tradition un arrangement plus «sp;historique » que Matthieu et Marc ; son respect des sources et sa façon de les juxtaposer ne le lui permettaient pas. Son plan reprend les grandes lignes de celui de Marc avec quelques transpositions, ou omissions. Des épisodes sont déplacés, 3.19-20 ; 4.16-30 ; 5.1-11 ; 6.12-19 ; 22.31-34, etc., tantôt par soucis de clarté et de logique, tantôt par influence d’autres traditions, parmi lesquelles il faut noter celle qui se reflète également dans le quatrième évangile. D’autres épisodes sont omis, soit comme moins intéressants pour les lecteurs païens, cf. Mc 12.28-34, à comparer Lc 10.25-28. On remarquera surtout l’absence d’un correspondant à Mc 6.45-8.26. La différence la plus notable par rapport au deuxième évangile est la longue section médiane 9.51-18.14, qui est présentée sous la forme d’une montée vers Jérusalem à l’aide de notations répétées, 9.51 ; 13.22 ; 17.11, cf. Mc 10.1, et où l’on verra moins le souvenir réel de différents voyages que l’insistance voulue sur une idée théologique chère à Luc : la Ville sainte est le lieu où doit s’accomplir le salut 9.31 ; 13.33 ; 18.31 ; 19.11, c’est là que l’Évangile a commencé, 1.5s, et c’est là qu’il doit finir, 24.52s – par des apparitions et des entretiens qui n’ont pas lieu en Galilée, 24.13-51 ; et comp. 24.6 avec Mc 16.7, Mt 28.7, 16-20 – car c’est de là que doit partir l’évangélisation du monde, 24.47 ; Ac 1.8. Dans un sens plus large, c’est la montée de Jésus (et du chrétien) vers Dieu.

D’autres traits littéraires de Luc sont l’emploi des genres du symposium, 7.36-50 ; 11.37-54 ; 14.1-24, et du discours des adieux, 22.14-38, son goût des parallèles (Jean le Baptiste et Jésus, 1.5-2.52) et des inclusions, et le schéma promesse-accomplissement qui ponctue son récit.

Si l’on poursuit dans le détail la comparaison de Luc avec Marc et Matthieu, on observe sur le vif l’activité toujours en éveil d’un écrivain qui excelle à présenter les choses d’une façon qui lui est propre, évitant ou atténuant ce qui peut froisser sa sensibilité ou celle de ses lecteurs (8.43 comp. Mc 5.26 om. Mc 9.43-48 ; 13.32, etc.), ou bien leur être peu compréhensible (om. Mc 4.13 ; 8.32s ; 9.28s ; 14.50) ou les excluant (Lc 9.45 ; 18.24 ; 22.45), interprétant les termes obscurs (6.15) ou précisant la géographie (4.31 ; 19.28s, 37 ; 23.51), etc. Par ces nombreuses et fines touches, et surtout par le riche apport dû à son enquête personnelle, Luc nous livre les réactions et les tendances de son âme ; ou plutôt, par le moyen de cet instrument de choix, l’Esprit-Saint nous présente le message évangélique d’une façon originale, riche de doctrine. Il s’agit moins d’ailleurs de grandes thèses théologiques (les idées maîtresses sont les mêmes que chez Marc et Matthieu) que d’une psychologie religieuse où l’on trouve, mêlées à une influence très discrète de son maître Paul, les inclinations propres au tempérament de Luc. En vrai « scriba mansuetudinis Christi » (Dante), il aime à souligner la miséricorde de son Maître pour les pécheurs, 15.1s, 7, 10, et à raconter des scènes de pardon, 7.36-50 ; 15.11-32 ; 19.1-10 ; 23.34, 39-43. Il insiste volontiers sur la tendresse de Jésus pour les humbles et les pauvres, tandis que les orgueilleux et les riches jouisseurs sont sévèrement traités, 1.51-53 ; 6.20-26 ; 12.13-21 ; 14.7-11 ; 16.15, 19-31 ; 18.9-14. Cependant même la juste condamnation ne se fera qu’après les délais patients de la miséricorde, 13.6-9 ; comp. Mc 11.12-14. Il faut seulement qu’on se repente, qu’on se renonce, et ici la générosité exigeante de Luc tient à répéter l’exigences d’un détachement décidé et absolu, 14.25-34, notamment par l’abandon des richesses, 6.34s ; 12.33 ; 16.9-13. On notera encore les passages propres au troisième évangile sur la nécessité de la prière, 11.5-8 ; 18.1-8, et sur l’exemple qu’en a donné Jésus, 3.21 ; 5.16 ; 6.12 ; 9.28. Enfin, comme chez saint Paul et dans les Actes, l’Esprit Saint occupe une place de premier plan que Luc seul souligne en 1.15, 35, 41, 67 ; 2.25-27 ; 4.1, 14, 18 ; 10.21 ; 11.13 ; 24.49. Ceci, avec l’atmosphère de reconnaissance pour les bienfaits divins et d’allégresse spirituelle, qui enveloppe tout le troisième évangile, 2.14 ; 5.26 ; 10.17 ; 13.17 ; 18.43 ; 19.37 ; 24.51s, achève de donner à l’œuvre de Luc cette ferveur qui touche et réchauffe le cœur.